Из книги Томаша Шпидлика

 

«Путь Духа»

 

(Книга содержит духовные наставления, которые о. Шпидлик предложил в качестве Упражнений для Папы Иоанна Павла II и его Курии во время Великого поста 1995 г.)

Любовь

«Совершенство христианской жизни кроется в любви»

Фома Аквинат

 

Для святого Иоанна Златоуста любовь является вершиной горы добродетелей. Для святого Симеона Нового Богослова она - голова тела человека духовного, между тем как другие добродетели являются членами. Блаженный Феодорит, епископ Курский, кроме того, что в своей Истории Церкви говорит о великих аскетических деяниях сирийских монахов, в последней главе добавляет разъяснение: причиной рассказанных им героических деяний является любовь. Это в особенности относится к христианскому целомудрию.

С другой стороны, мы удивляемся тому, что древние очень мало говорили о любви. Святой Иоанн Лествичник объясняет, что аргументом для нас в пользу разумности молчания могло быть смирение или боязнь иллюзии: «Кто говорит о любви Божией, говорит о Самом Боге. Но кто заговорит о Боге, делает это с помощью понятий недостоверных и рискованных, требующих крайней осмотрительности». Однако, чтобы следовать добродетелям, мы нуждаемся в определенном исходном представлении. Прежде всего мы спрашиваем, является ли христианская любовь божественной добродетелью. Тогда чем она отличается от всеобщего предрасположения любить, которое мы наблюдаем во всех людях?

В дохристианскую эпоху аргумент Платона в его знаменитом диалоге «Пир» обсуждался классическим способом. Содержавшееся здесь описание достаточно простое. Уже единственно любовь к чему-то или к кому-то означает желать их. Мы желаем лишь того, чего нам недостает в различные периоды жизни. Превосходна мысль Платона, согласно которой человек настолько велик, насколько велика его любовь. Кто любит материальные вещи, — материалист, кто любит музыку, — музыкант. Кто любит Бога, тот существо божественное. Любовь к Богу является наилучшим стремлением человеческой души.

Впрочем, из этого столь благородного наставления следуют некоторые неприемлемые для христиан выводы. Если любовь отождествляется с желанием чего-то вне себя, то, чем более кто-то совершенен, тем меньше он желает и тем меньше любит: он становится самодостаточным. Согласно такому пониманию, абсолютно невозможно, чтобы Бог возлюбил мир. Он, как солнце: любимый людьми, не любит их. Действительно, мы называем «платонической любовью» то чувство, которое основано не на взаимности, но живет единственно в субъекте.

Однако Евангелие учит нас, что так возлюбил Бог мир, что для его спасения отдал Сына Своего (Ин 3, 16). Более того, один из Его атрибутов — «Бог – есть любовь» (1 Ин 4, 8, 16). Если человек любит, эта «любовь от Бога» (1 Ин 4, 7). Как примирить подобное Откровение с логикой Платона?

Очевидно, что любовь Божия не может быть «желанием» обогатиться чем-то извне, платоновским эросом. Отец небесный не ищет сверх того, чем Он исполнен, наоборот, Он хочет раскрыть Собственные сокровища. Речь идет о божественной philantropia, которая не берет, но приносит в дар.

В Священном Писании не могло быть сказано, что Бог есть eros. Там употребляется другое понятие: agape. Бог есть agape и единственно agape, благоволение и милосердие.

А люди? Корнем активности сынов человеческих являются два стремления: эрос, типично человеческое желание завладеть благом. Но по благодати Божией люди также способны к действиям, присущим agape: любить божественным образом, дарить, не прося награды. Agape самым очевидным способом проявляется в любви к врагам. Мы желаем друзей и благодетелей; любя их, мы переживаем эрос, «как язычники». Наоборот, когда мы делаем добро ненавидящим нас, в этом проявляется, что мы — «дети небесного Отца», Который дает солнце добрым и злым (ср. Лк 6, 27 след.)

Противоречат ли друг другу эти два рода любви? В совершенном человеке та и другая любовь возрастают одновременно. Чем более человек жаждет Бога, тем более получает от Него и, значит, тем больше может принести в дар ближнему. И практика братской милости снова усиливает жажду Бога. Если любовь- эрос выражает неутолимое желание человеческого сердца, то любовь-agape есть дар Духа, Который посредством благодати покоится в этом сердце. В то время как у философов желание является движением к единому смыслу, Бог-Отец не порождает желание, если не для того, чтобы исполнить его. Любовь-эрос на своей вершине вызывает экстаз, но в нем переживается опыт близости Бога-Любви, как описано у святого Григория Нисского.

Мы отметили различие между двумя выражениями «любви»: одна ищет собственного блага (эрос), а другая — блага ближнего (agape). Любовь к Богу, если мы уклонимся от ее осуществления через любовь к ближнему, кажется, мыслима единственно как эрос. Раскроем Исповедь Блаженного Августина. Она преисполнена молений, как, например, «мой Бог, мое высшее благо, мое все». Здесь говорится о любви к самому себе, но в лучшем смысле слова.

Среди сочинений Отцов трактаты о любви Божией немногочисленны. Отцы опасались, что речь бы шла о теме, которая превышает их способность выразить ее. Тем не менее, святой Василий Великий занимается этим вопросом в начале своих «ГЛАВНЫХ ПРАВИЛАХ», стараясь объяснить заповедь Писания: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим» (Мф 22, 37).

Действительно, предписание кажется чрезвычайно трудным. Однако, для того, кто об этом размышляет, оно самое естественное из всех. Писание передает с помощью слов голос нашего сердца. На самом деле мы не нуждаемся в законе, которым нам будет предписано любить красоту природы, звезды, свет или цвета. Бог прекраснее всего того, что существует. Достаточно отдавать себе в этом отчет, чтобы любить Его более, чем все другое. Аналогичным образом, как и красота, нас притягивает также добро. Мы любим добрых людей. Бог добрее всех. Естественно, мы чувствуем, что обязаны быть благодарными. Как говорит пророк, «также вол и осел знают ясли господина своего» (Ис 1, 3). Сколько благ мы принимаем от Бога. Солнце, звезды, космос; мы сотворены по образу Творца, и когда мы запятнали этот образ грехом, то были искуплены.

Святой Василий Великий перечислил три особых мотива любви к Богу: желание красоты, желание добра и благодарность. В заключение он добавляет еще четвертый. Он извиняется за свою неспособность выразить данный мотив, поскольку сознает, что его слова могут показаться странными. Однако он должен сделать так, чтобы их поняли. Он говорит: представим себе, что мы присутствуем на Страшном Суде и что я сам нахожусь среди грешников, осужденных на муки ада. В тот момент диавол усмехается в лице Иисусу, обращая на меня указательный перст: «Вот тот Василий». Какой успех Злого Духа пред Христом! Он будет с хвастовством говорить, что, хотя он не сотворил меня и не искупил, я последовал за ним, а не за Христом. Василий заверяет нас, что он меньше сожалел бы о своем вечном проклятии, нежели об оскорблении Христа: он не сможет этого перенести.

Очевидно, что способ выражения слишком антропоморфический, почти наивный. И все же главная мысль выделена точно. Возможно любить Христа безотносительно к чему-либо, не только потому, что Он оказался добрым в моих глазах. Вполне может быть, что человек забывает о себе самом, как если бы он сказал: «Для меня не важна моя персона; главное, чтобы Бог, и Его слава не страдали ни от какого зла». По катехизису мы учим, что совершенная любовь любит Бога ради Него Самого. Такое вероятно? Ответ гласит: только кому дано. Такая любовь является даром по благодати Святого Духа. Это Бог, Который любит Себя Самого через наши сердца. Мы можем по праву сказать, что человек, способный к подобному отношению (заключавшемуся, например, в совершенном раскаянии), примирен с Богом и пребывает в состоянии благодати, если бы даже раньше он совершил тяжкие грехи. Такая любовь, которую мы должны назвать agape, равносильна следующему: человек исшел от Бога и к Богу возвращается. «Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим 5, 5).

И все же легко можно жить любовью Божией, ибо она образует центр всей духовной жизни. Это на самом деле так, как Иисус научал святую Екатерину Сиенскую. Известно, что святая Екатерина сподобилась чудесных видений: в одном из них она и Иисус обмениваются сердцами. Кроме того, передается следующий исполненный изящества рассказ.

Иисус спросил Екатерину: «Бедная моя, знаешь, почему Я люблю тебя?» и, получив отрицательный ответ, продолжал: «Я скажу тебе. Если бы Я не любил тебя, ты была бы ничто и не была бы способна ни к чему доброму. Как видишь, Я должен любить тебя». «Правда»,— ответила Екатерина. Иисус сказал: «Если Я не буду любить тебя, ты впадешь в любой грех». «Правда»,— снова ответила Екатерина и вдруг сказала: «Я тоже хотела бы так любить Тебя». Но едва проговорила эти слова, догадалась, что они неуместны. Иисус улыбнулся. Тогда она смело добавила: «И все же несправедливо. Ты можешь меня любить большой любовью, в то время как я могу любить Тебя только маленькой любовью». Заметим, что Екатерина, не зная понятий, различает любовь, даруемую Богом (agape), и человеческую любовь, которая желает (эрос). В этот момент Иисус снова обратился к ней: «Я сделал возможным для тебя любить Меня большою любовью». И она, удивленная, спросила, — каким образом. «Я дал тебе ближнего, он рядом с тобою. Все, что ты сделаешь для него, Я приму, как если бы ты это сделала для Меня». Екатерина, преисполненная ликования, поспешила ухаживать за больными в приюте: «Теперь я могу любить Иисуса большою любовью».

В данном эпизоде впечатляющим образом проиллюстрирована речь Иисуса о конце времен, которая завершается словами: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф 25, 35-40). Евагрий Понтийский пишет: любить Бога значит «вести себя по отношению ко всякому образу Божию так же, как по отношению к Богу».

Поскольку тема любви Божией столь трудна, духовные авторы гораздо больше говорят о любви к ближнему. В этом контексте более характерное понятие — elemosyne, милостыня. Его значение в сегодняшнем словоупотреблении очень узкое, почти с оттенком пренебрежения: на практике милостыня не превышает небольшие подаяния. Но первоначально она обозначала внутреннее поведение: сострадание, сочувствие. Это поведение, согласно В.С.Соловьеву,— прекрасное проявление нашей общественной природы. Кто с сочувствием относится к другому, тот чувствует его боль, как собственную.

На деле это проявляется в распределении материальных благ. Римское право определяло частную собственность как право свободно пользоваться чем-либо и также употреблять это во зло. Отцы Церкви горячо выступали против подобного поведения. Святой Василий Великий и святой Иоанн Златоуст говорят: блага на земле по существу общие. Частный собственник – лишь управитель. Для собственных потребностей он имеет право использовать единственно то, что ему необходимо, оставшаяся же часть должна быть справедливо распределена между нуждающимися. Если он не делает этого,— продолжает Василий Великий — он похож на человека, который в общедоступном театре занимает сразу два места, в то время как другой стоит.

Поскольку смысл слова милостыня столь широк, Отцы рассматривают ее как важнейшее исполнение христианской любви. Очевидно также, что она не может быть ограничена только деньгами. Уже у святого Иоанна Златоуста мы находим применения, которые можно назвать почти современными: милость к ближнему осуществляется в труде ради других. В этом смысле образцовым он считает труд монахов. Они трудятся, но плоды их труда предназначаются более для материальной пользы других, чем собственной. Ведь они ведут воздержанную жизнь.

Конечно, против отшельников могли выдвинуть возражение: они стремятся к своему совершенству в уединении, поэтому не приносят пользу на благо других. Видимо, возражение было очень распространенным уже в те времена, поскольку принудило Златоуста написать трактаты в защиту монашеской жизни. В них он с большой убежденностью показывает, что молитва, покаяние и пример жизни отшельников являются милостыней, драгоценным даром всему человеческому роду. Это распространяется на среду мирян: в увещаниях древней Церкви часто повторяется, как пост полезен для ближнего. То, что сберегут благодаря воздержанию, может быть даровано голодным.

По-особому идея милостыни претворялась в жизнь в самих монастырях, среди членов обители. Они называли ее духовной милостыней, и она заключалась в братском предостережении. Святой Василий Великий считает предупреждение и помощь в исправлении недостатка превосходным даром ближнему. Великий реформатор общего жития в монашеской обители в России начала XVI в., преп. Иосиф Волоцкий пишет: «Мы ударяем также лошадь, когда сбиваемся с верного пути, тем более мы обязаны предостеречь брата, если он совершает грех или делает ошибку». В теории это поучение прекрасно, но на практике оно могло приводить ко многим злоупотреблениям. Вот почему уже вскоре появляются многочисленные ограничения: назидать должны лишь те, кто владеет искусством исцелять духовные раны. В противном случае такие наставники духовной жизни принесут больше вреда, чем пользы.

Кроме того, во мнении о грехах других может быть много иллюзий. Потому правило братского вразумления было приведено к справедливой мере с помощью другого основного правила монашеской жизни: «Обеспокойся самим собою». В общинной жизни неосторожные суждения расценивались как чума. Но, возможно, те, кто посвящал себя исключительно созерцанию, оказывались в опасности менее усовершать чувство любви к ближнему. Оттого святой Максим Исповедник, великий автор, живший в молитвах и созерцании, написал для них «ЦЕНТУРИИ О ЛЮБВИ»; он показывает, сколь необходима любовь, чтобы молитва была подлинной. Со своей стороны, люди, живущие в созерцании, более, чем другие, расположены претворять в жизнь типичные свойства христианской любви: универсальность, непрерывность и равенство. Максим Исповедник часто повторяет: «Делай все, для тебя возможное, чтобы возлюбить каждого человека. Если ты неспособен к этому, пытайся хотя бы не ненавидеть никого. [...] . Вот некто, к кому ты питаешь отвращение; кого-то ни любишь, ни ненавидишь; другого любишь, но не слишком сильно; а еще другого любишь горячо [...] . Из этих различий ты узнаешь, что далек от совершенной милости, которая восхотела любить всех людей с одинаковой силою».

Эта универсальная любовь изображается анекдотическим образом в стихотворении чешского автора П. Крички. Заглавие стихотворения по-русски звучит: «Десять — десять». Содержание его следующее. Старый, очень добродушный преподаватель начальной школы не любил ставить иные оценки за задания учеников, кроме одной: десять за содержание и десять за орфографию. Но как-то раз, говорит поэт, я представил моему учителю ужасно выполненное задание. Он начал исправлять его красным карандашом. Очень быстро все мое писание утонуло в красном море исправлений и превратилось в едва ли удобочитаемую чернильную кляксу. Какой оценки заслуживала подобная работа? Старый учитель мгновение был в нерешительности, но не поддался сомнению. Внизу он написал: «Десять—десять». И в скобках: «За исключением орфографических ошибок». Поэт добавляет: «Как прекрасен был бы мир, если бы мы думали одно за другим: десять — десять, за исключением орфографических ошибок».